В КАКОМ НАПРАВЛЕНИИ СОБИРАЮТСЯ ЭВАКУИРОВАТЬСЯ ПАСТЕРНАК И ЦВЕТЕВА

Сегодня с утра по раньше прочитал во френдленте  леденящий душу рассказ про то как Пастернак подарил Цветаевой веревку, на которой она в последствии и повесилась. Собственно веревка была предназначена для обвязывания чемодана, уезжающей в эвакуацию в Елабугу Марины. А Пастернак, нахваливая качество подарка, говорил, что, мол прочна, хоть повесься на ней. Погуглил я малость и выяснил, что этот факт опубликовал в своей статье Евтушенко, который ссылаясь на рассказ Слонима , который ссылался в свою очередь на слова Паустовского.  Такой вот опосредованный рассказ выдается за факт. Морали никакой делать не буду. Хотя так вот и рождается история.

Цветаеву отправили в эвакуацию в камский городок Елабугу. По свидетельству Слонима, со слов Паустовского, «Пастернак пришел к ней помочь укладываться. Он принес веревку, чтобы перевязать чемодан, выхваливал ее крепость и пошутил, что она все выдержит, хоть вешайся на ней. Ему впоследствии передавали, что Цветаева повесилась на этой веревке, и он долго не мог простить себе эту роковую шутку. Цветаева написала заявление с просьбой о том, чтобы ее устроили судомойкой в столовую для писателей в Чистополе (сама она не была членом Союза писателей). Работы в Елабуге она найти не могла. В архиве Союза писателей Татарии сохранилось ее отчаянное письмо, где она предлагала свои услуги по переводу с татарского в обмен на мыло и махорку. Ей тогда не ответили, потому что Союз писателей Татарии был почти весь арестован, и его возглавлял какой-то хозяйственник. По свидетельству хозяев дома, где Цветаева остановилась с сыном, ее подкармливала местная милиционерша, которой Цветаева помогала при постирушках. Цветаева, потеряв всякую надежду, не выдержала «бездны унижений» и повесилась в сенях. http://www.kostyor.ru/student/?n=158

Она рассказывает о том, как жизнь советских писателей перевернулась из–за войны, как в Чистополе и в Ташкенте образовались новые писательские сообщества и сложились новые иерархии; как эвакуация стала для кого-то стимулом к творчеству, а для кого-то — трагедией. Варвара Бабицкая поговорила с Натальей Громовой о том, как была устроена жизнь в эвакуации, почему сталинское государство решило вывезти интеллигенцию на восток и какой след эти годы оставили в русской литературе.

Вы в своей книге описываете тесное коммунальное существование столичных литераторов в Чистополе и Ташкенте — то, что Анна Ахматова называла Ноевым ковчегом. Первый напрашивающийся вопрос: почему Марина Цветаева оказалась в изоляции в Елабуге? Как определялось место эвакуации?

Тут важно понимать, что этот библейский исход происходил неорганизованно, несколькими волнами. Ровно через месяц после начала войны немцы начали планомерно бомбить Москву. Никто не ждал, что Москва так быстро окажется в опасности, хотя интеллигенция у нас всегда понимает, что ситуация не такова, какой её представляют газеты. Началась паника: детей эвакуировали прямо из летних лагерей, из детских садов, из-за этого происходили ужасные трагедии — родителям часто не говорили, куда их везут. Но с писательскими детьми дело обстояло чуть лучше: их всех сразу повезли в посёлок Берсут под Чистополем. Родители детей до трёх лет могли к ним там присоединиться — так в Берсут попала, например, Зинаида Николаевна Пастернак с сыном Лёней или Тамара Иванова, жена Всеволода Иванова: она обладала бешеной пробивной силой, приходила в Моссовет и выбивала железнодорожные составы или даже пароходы. Тут каждый действовал на свой страх и риск. Потому что общей системы не было — как и всегда в таких случаях, начался хаос. Жертвой этой паники стала и Цветаева, которая очень боялась за сына Мура (Георгия Эфрона).

Дело в том, что для московских подростков 14–15 лет собирание «зажигалок» — зажигательных бомб — на крышах стало в это время «трудармией». Мур был записан туда сразу, и хотя он и чувствовал себя взрослым, самостоятельным юношей, Цветаева была в ужасе и принять этого не могла: кроме прочего, неизвестно было, что может упасть на крышу — «зажигалка» или фугасная бомба. В начале августа, например, два фугаса попали в
Дом писателей в Лаврушинском переулке

Дом в центре Москвы по адресу Лаврушинский переулок, 17. Был построен в 1937 году, вторая очередь строительства закончена в 1947–1950 годах. Неподалёку от здания находится Третьяковская галерея. В доме получали квартиры члены Союза писателей СССР, в том числе Борис Пастернак, Константин Паустовский, Владимир Луговской, Всеволод Вишневский, Илья Сельвинский, Агния Барто, Илья Ильф и Евгений Петров, Юрий Олеша. Дом выведен в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» под названием дом Драмлита.

— была снесена целая секция, где жил, в частности, Паустовский, к счастью, его не было дома. Цветаева бросилась всеми силами спасать сына — как член Литфонда она смогла попасть вместе с ним на пароход, отходивший 8 августа, который пробили для Союза писателей. Это был первый вал эвакуации.

Судьба писателей, не попавших в эту волну эвакуации, сложилась по-разному. Уже 24 июня часть писателей в порядке военной повинности прикомандировывают к фронтовым газетам — в Псков, в Таллин. Часть ленинградской писательской организации была просто потеряна, когда немцы взяли Таллин. Огромное количество писателей попало в окружение под Вязьмой, под Киевом. У многих детей, которые попадут в Чистополь, погибли родители.

Кроме того, была создана «писательская рота». Её собрали из белобилетников — людей больных, пожилых: например, у
Эммануила Казакевича

Эммануил Генрихович Казакевич (1913–1962) — писатель, автор стихов и прозы на идиш и на русском. Участник Великой Отечественной войны, прошёл путь от рядового разведчика до начальника разведотдела дивизии и капитана — помощника начальника разведотдела 47-й армии. Первое русское произведение Казакевича — повесть «Звезда» («Знамя», 1947) — и роман «Весна на Одере» (1949) принесли писателю широкую известность, но его военные повести были разгромлены советской критикой. В оттепельной повести «Синяя тетрадь» (первоначальное название — «Ленин в Разливе», 1961) описаны две недели, проведённые Владимиром Лениным в подполье вместе со своим ближайшим сподвижником Зиновьевым. Повесть не могла пробиться в печать два года: революционер-большевик Григорий Зиновьев был расстрелян в 1934 году по делу «Антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра», сам же Ленин выведен в повести не как канонический непримиримый борец, а как живой человек, не чуждый страхов и сомнений, с теплом и сожалением думающий о нынешних врагах.

, у
Данина

Даниил Семёнович Данин (настоящая фамилия Плотке; 1914–2000) — прозаик, сценарист, критик. Во время Великой Отечественной работал военкором. Был подвергнут травле в рамках кампании против «космополитов», после этого оставил литкритику и переключился на создание научно-популярных книг и фильмов. С 1992 года — профессор кафедры истории науки РГГУ. Автор книги о Пастернаке «Бремя стыда», мемуаров «Строго как попало» и «Нестрого как попало».

зрение было минус 10, минус 15 (но они стали разведчиками!), Павлу Бляхину, автору повести «Красные дьяволята», было уже сильно за 50.
Борис Рунин

Борис Михайлович Рунин (настоящая фамилия Рудинштейн, 1912–1994) — литературный критик, мемуарист. По образованию архитектор. Сестра Рунина была замужем за сыном Льва Троцкого, но Рунину удалось избежать репрессий. Участник Великой Отечественной войны, служил в «писательской роте», где воевали многие литераторы, оставил об этом воспоминания.

описал в замечательной книжке «Записки случайно уцелевшего. Моё окружение» судьбу этой роты — половина погибла, а остальные добрались до Москвы, где ими очень долго занимался СМЕРШ.
Евгений Долматовский

Евгений Аронович Долматовский (1915–1994) — поэт, автор слов многих популярных и пропагандистских советских песен («Коричневая пуговка», «И на Марсе будут яблони цвести», «Родина слышит»). В 1937 году окончил Литературный институт. Как военный корреспондент участвовал в советско-финской и Великой Отечественной войнах, попал в плен во время боёв под Уманью в августе 1941 года, сумел бежать и вернуться в строй. Присутствовал при подписании акта о капитуляции Германии в Берлине.

долго считался пропавшим без вести — он был в плену, бежал, а многие писатели, которых послали на Украину, так и пропали.

Третий ряд писателей — это освобождённые от призыва из-за возраста или болезней, как поэт Владимир Луговской, например, у которого произошёл психологический слом, когда под Псковом немцы на его глазах разбомбили поезда с беженцами.

Ближе к 16 октября, когда немцы уже стоят под Москвой, возникает новая паническая ситуация. Принято мгновенное решение вывезти из Москвы так называемый золотой запас интеллигенции — писателей, художников, режиссёров. Было сформировано два поезда: один шёл в Казань и Чистополь — на нём ехала Ахматова, за которой в блокадный Ленинград был отправлен специальный самолёт. Что интересно, самолёт отправили и за Михаилом Зощенко, который попал на другой поезд, идущий в Ташкент и Алма-Ату. Это был фантастический поезд: в нём ехали кинематографисты — Сергей Эйзенштейн, Григорий Александров, Всеволод Пудовкин, Любовь Орлова, писатели — Михаил Зощенко, Владимир Луговской — и разные академики.

В книге «Лубянка в дни битвы за Москву», которая вышла в 2002 году, приводилось много документов из лубянских архивов. В Москве готовилось огромное количество террористических актов на случай, если немцы займут город. И для этого в городе были оставлены специальные люди, работавшие на органы, причём из любой среды, включая интеллигентскую и писательскую. В общем, готовилась такая
судоплатовская акция

Павел Анатольевич Судоплатов (1907–1996) — деятель советской разведки, работал в ОГПУ — НКВД — НКГБ — МВД. Организатор убийства Льва Троцкого и других политических убийств. Отвечал за минирование стратегических объектов Москвы во время Великой Отечественной войны. По поручению Лаврентия Берии пытался с целью дезинформации противника узнать, не согласится ли Германия на мир с СССР. Был причастен к советскому атомному проекту. После смерти Берии был арестован, провёл 15 лет в тюрьме, после освобождения написал две книги мемуаров.

 по встрече немцев: в Измайловском парке была куча закладок — бомб и оружия; а я ещё удивлялась, почему в 1942 году была проложена ветка метро в Измайлово. Сталин не только спасал «золотой запас», но и, безусловно, боялся интеллигенции: неизвестно было, как она себя поведёт, если немцы войдут в город.

Неблагонадёжных вывезли даже скорее, чем благонадёжных?

Да, и при этом разыгрывались настоящие драмы. Людям телефонным звонком приказывали уехать в 24 часа. Остаться было можно только по специальному разрешению — а ведь у кого-то были больные родители или другие сложные обстоятельства. Те, кто не послушался и остался, потом за это сидели, например
Габричевский

Александр Георгиевич Габричевский (1891–1968) — искусствовед, литературовед. Специалист по искусству Возрождения. Сын известного микробиолога Георгия Габричевского. Несколько раз подвергался аресту и ссылке.

. Так начинается второй исход. Эта эвакуация организована уже получше. Цветаева к этому моменту уже погибла — она эвакуировалась с первой, хаотической волной. Если бы она просидела в Москве подольше и поехала вместе со всеми, возможно, её судьба сложилась бы иначе: там уже было много её знакомых, например Борис Пастернак, провожавший Цветаеву и её сына на пароход.

Но она попала в незнакомую среду, в Елабугу, которая тогда была настоящей дырой, даже по сравнению с Чистополем, откуда многие уехали в Ташкент — включая Ахматову, которая провела в Чистополе неделю и ей показалось, что жить там невозможно, Лидию Чуковскую и семью Всеволода Иванова. Так возникают два основных центра притяжения, где складывается особый мир.

В Москве у писателей была определённая иерархия — как официальная, так и неофициальная. Можно сказать, что в эвакуации писатели самоорганизовались по гамбургскому счёту, не совсем совпадавшему с официальной иерархией? И зависело ли благополучие писателя в эвакуации от его статуса — или только от умения выживать?

В Чистополе, скажем, образуется свой Союз писателей, которым руководит
Федин

Константин Александрович Федин (1892–1977) — писатель. Дебютировал в 1913 году в «Новом Сатириконе»; самое известное произведение — роман «Города и годы» (1924). Входил в литературную группу «Серапионовы братья», оставил воспоминания о литературной жизни Петрограда начала 1920-х. Во время войны находился в эвакуации в Чистополе, в качестве журналиста присутствовал на Нюрнбергском процессе. В 1950–70-е годы занимал руководящие должности в Союзе писателей СССР. Был близким другом Бориса Пастернака, но, однако, не выступил в его защиту во время травли 1958 года; подписал коллективное письмо против деятельности Александра Солженицына и Андрея Сахарова. Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе Союзом писателей СССР.

и куда в правление берут Пастернака, что очень смешно. Это был первый и последний раз, когда Пастернак занимал «начальственную должность». Продлилось это меньше года: он раздавал пустые бланки со своей подписью людям, которым требовалось получить дрова или ещё что-то, — понятно, что это было просто опасно и его нужно было поскорее лишить такой возможности.

Возникает тесный мирок, которым руководят Николай Асеев, Борис Пастернак, Леонид Леонов, Константин Федин. Туда непрерывно приезжают писатели: Василий Гроссман, Илья Сельвинский, Александр Твардовский. Важно было, что при наличии крупных советских литературных чинов, таких как Алексей Толстой, моральным центром в Чистополе оказался Пастернак, а в Ташкенте — Ахматова. Это неформальное лидерство не означало, конечно, что они лучше питались.

И в Ташкенте, и в Чистополе бедность была ужасная. Толпа писателей расселилась в маленьких домиках, где раньше уже прошло уплотнение. Кроме того, они привезли с собой большие деньги — тем самым подняли цены на рынке, местным жителям стало от этого ещё тяжелее, чем прежде. Писатели, а особенно их жёны — это своеобразная публика. Они порой ходили там на каблуках, в столичных одеяниях, привозили с собой домработниц. И всё это совершенно диссонировало с общей обстановкой: нищета, жизнь обнажена, мужчин повально забирают на войну. Но получилось так, что в эвакуации писатели в каком-то смысле встретились со своей страной, такой, какой она стала после 30-х годов. Хотя они и сами пережили страхи, но страну в таком виде себе не представляли.

Пастернак в Чистополе оказался в лучшем положении только благодаря тому, что его жена, Зинаида Николаевна, работала в детском интернате кастеляншей — ей полагался нормальный паёк, и Пастернак обедал в интернатской столовой.

В Ташкенте, который Ахматова назвала Ноевым ковчегом, люди селились по клетушкам, разделённым фанерными перегородками, — это была настоящая коммуналка, где все вместе выносили ведро в единственный туалет во дворе. Ахматова какое-то время жила в помещении бывшей кассы — прежде там было учреждение. Ахматова вешала там записочки: «Сплю» или там «Вышла», и эти записочки непрерывно крали, потому что писательские жёны прекрасно знали цену её автографу. В этой «Кассе» Анна Андреевна почти всегда лежала на кровати, накрытая своей знаменитой шалью. У неё ничего не было, кроме крохотного пайка, — писательские жёны приносили ей какие-то котлеты, что ей подавали, то она и ела. Время от времени приходил с дарами благоволивший ей Алексей Толстой — как только он уходил, принесённую корзину разбирали, Анна Андреевна легко делилась.

Сын Цветаевой приехал туда же. После гибели матери он две недели пробыл в чистопольском интернате, но его оттуда вышибли по простой причине: за интернат надо было платить.

Берта Сельвинская, Лидия Исаковская, Михаил Исаковский, Шамиль Сидаев, Леонид Леонов, М. Сидаева, Татьяна Леонова. Чистополь. 1941 год. Фотография из фондов Чистопольского государственного музея-заповедника

Но как так вышло, что Ахматовой все несут котлеты, а для сына Марины Цветаевой некому оплатить интернат?

Это центральный вопрос в истории жизни двух поэтов. Цветаева — другой человеческий тип, она так себя поставила. К тому же не забывайте, что она появилась в Москве в конце 1938 года, приехав из эмиграции, у неё были арестованы дочь и муж — от неё шарахались. Ахматова же всё-таки какая-никакая, но своя, на ней нет клейма, как на белоэмигрантке Цветаевой. Да и стихи, которые Цветаева писала в то время, никому не были известны. Кто (как та же Лидия Чуковская) читал Цветаеву ещё в 20-е годы — те как-то пытались ей помочь. Но большинство вообще не знало, кто она такая. Асеев, которому она предсмертной запиской поручила своего сына, знал — поэтому с него другой спрос. Но у него была невероятно скупая жена — сами Асеевы жили более или менее прилично, а их родные голодали, какой уж тут Мур.

Когда он явился к Асееву с запиской, то сразу был отправлен в интернат, а когда выяснилось, что за интернат нужно платить, Асеев не придумал ничего лучше, как отправить Мура в Москву, откуда все в то время бежали. Ситуация катастрофическая, податься некуда, и Мур отправляется в Ташкент. Он добирается туда два месяца: поезд всё время останавливался, пропуская вагоны, идущие на фронт, дорогой многие болели, умирали, голодали. В общем, он доезжает до Ташкента и оказывается в кругу, где все его спрашивают: «А что случилось с матерью?» А он — очень сложный юноша 17 лет, и от этих бесконечных вопросов он начинает защищаться своей известной страшной фразой: «Марина Ивановна правильно сделала». Все, включая Ахматову, которая вначале пыталась его как-то поддерживать, и Надежду Мандельштам, считают его чудовищем и убийцей. Он очень одинок, живёт ужасно: получает какую-то карточку, работает — рисует плакаты типа «Окон РОСТа», зарабатывает страшно мало. Ворует, его на этом ловят. При этом его учат, у него есть товарищи, он часто ходит в гости к Алексею Толстому: у Мура были светские манеры, жена Толстого любила поговорить с ним по-французски о литературе. И все думали, что Толстой устроит так, чтобы Мура не забирали на фронт.

Когда ему исполнилось 18, он получил в военкомате небольшую отсрочку, поехал в Москву, мгновенно поступил в Литературный институт, но проучился всего три-четыре месяца и был призван. Попал в самые жуткие войска (фактически в стройбат): у него плохое происхождение, отец расстрелян. А оттуда отправился на фронт и буквально через две недели погиб.

Георгий Эфрон хотел написать роман о писателях в эвакуации, в его дневниках есть куски сюжетов. По ним, я думаю, когда-нибудь снимут голливудское кино: это очень интересно — Мур глазами западного человека наблюдает внутреннюю писательскую, да и вообще советскую жизнь и пишет о ней жёстко, страшно, но иногда очень точно.

Образ этой внутренней жизни, которую вы сравниваете с коммунальной квартирой, подразумевает, с одной стороны, взаимопомощь и теплоту, с другой — скученность и конфликты. Вероятно, в эвакуации рядом оказались люди в обычной жизни довольно далёкие — как они сосуществовали в этих тяжёлых условиях?

Да, но чудесным образом в эвакуации возникает атмосфера свободы. Как сформулировал Пастернак: «Чистополь — это место, где можно говорить всё». Федин пишет там воспоминания о
«Серапионовых братьях»

Литературное объединение, возникшее в Петрограде в 1921 году, названо в честь одноимённого сборника рассказов Гофмана. Его членами были Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Константин Федин, Михаил Слонимский, Лев Лунц, Илья Груздев, Всеволод Иванов, Николай Никитин и Елизавета Полонская. « Серапионовы братья» выступали против идейности и политики в искусстве. Объединение распалось к 1926 году.

— «Горький среди нас», Пастернак, хотя и занимается в основном переводами, начинает обдумывать «Доктора Живаго», внутренне уже нащупывая смысловые узлы начала века, как и Ахматова, которая пишет «Поэму без героя». Это творческое и живое состояние продлилось год-полтора, а потом закончилось, но оказало огромное влияние на русскую литературу. Взять, например, Марию Петровых, известную до того только по стихам Мандельштама. Она очень тихая, незаметная женщина, переводчица, живущая, как и Тарковский, в своей «переводческой резервации», её знают только в узком кругу. И вдруг Пастернак в Чистополе читает её стихи, устраивает её вечер, отправляет её сборник Фадееву и пишет, что это нужно публиковать. Произошло возвращение людей к самим себе. Тому же Пастернаку кажется, что Леонов и даже Асеев, с которым после смерти Маяковского отношения были порваны, вдруг снова становятся «теми».

Многие писательские дети, жившие в Чистополе, рассказывали, что для них этот интернат был как Царскосельский лицей. Они живьём видели и слушали писателей на вечерах в Доме учителя. Мало того, каждый писатель должен был дежурить в интернате. Есть смешные истории про Пастернака, который с книжкой в спальне на 24 кровати якобы следит за порядком, а дети, как только выключается свет, начинают кидаться подушками, и Пастернак говорит: «Только не в меня!»

Одна из этих детей, Елена Борисовна Левина, рассказывала, что зимой в столовой (той самой, куда Цветаева хотела устроиться посудомойкой) было очень холодно и все сидели в ватниках — один только Пастернак никогда не ел в верхней одежде: «И мы поняли, что это нехорошо». И после этого Елена Борисовна всю жизнь снимала верхнюю одежду даже в геологической партии, когда приходилось есть у костра: её этому научил Пастернак. Другой урок: дрова для растопки им не привозили — нужно было вылавливать плавуны из Камы, дети занимались этим с 13 лет. И Федин всегда заказывал телегу — и ему привозили дрова за деньги, а Пастернак шёл с детьми и вылавливал дрова сам: это было «поведенческое воспитание».

Но эта ситуация успела принести плоды?

Конечно. Эвакуация дала огромный задел всей русской культуре. Но самое поразительное, что она дала очень многим людям ощущение надежды. Казалось, что после войны прежнего ужаса больше не будет, что люди станут другими, станут лучше. Пастернак в эпилоге к «Доктору Живаго» пишет о «воздухе свободы», Ахматова произносит безумную фразу: «Меня, наверное, позовут главным редактором журнала «Звезда», но я, пожалуй, откажусь». Алексей Толстой считал, что наступит НЭП, потому что как раньше — уже невозможно. И в этом контексте становится понятно, почему произошёл 1946 год и
постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград»

Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» от 14 августа 1946 года. Из-за него был сменён состав редколлегии «Звезды», закрылся журнал «Ленинград», а печатавшиеся там Ахматова и Зощенко были исключены из Союза писателей. 15 и 16 августа секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов выступил с докладом о Зощенко (рассказы которого «отравлены ядом зоологической враждебности к советскому строю») и Ахматовой («поэзия взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и моленной»), текст доклада затем был опубликован в «Правде».

. Власть почувствовала, что люди ощутили себя слишком свободными и это может кончиться для неё плохо.

Константин Симонов написал сценарий фильма «Двадцать дней без войны» по своим впечатлениям от поездки в Ташкент, где он встретил своего литературного учителя — Владимира Луговского. Луговской к этому времени пережил страшное потрясение и сломался. Он был поэтом «в образе» — всегда ходил в форме и писал военные стихи — и вдруг оказался падшим, он бежал, и все считают его трусом. Сначала он тихо спивается, сидит на ступеньках Алайского рынка, а ему бросают милостыню. Но потом через это падение он становится новым поэтом. Он начинает писать «Середину века» — первоначально первая глава поэмы называлась «1937 год»: он понимал, что это — начало всех начал, и он писал по-настоящему, это только потом он всё отредактировал.

Сергей Эйзенштейн в это время снимает в Алма-Ате вторую серию «Ивана Грозного» — он берёт Луговского к себе, они пишут страшные песни опричников, они выворачивают наизнанку и показывают весь советский ад — недаром Сталин сразу понял, о чём это, и вторую серию «Ивана Грозного» запретили, а третью вообще смыли.

Они там по-своему веселились, они все читали «Мастера и Маргариту» (в 1943 году!). Казалось бы: когда ещё этот роман попадёт к читателю — но среди писателей он уже разошёлся, он частично начинает влиять на их собственные книги. Возникают любопытные сюжеты — и творческие, и человеческие. Например, очень своеобразно смотрится в этой среде Чуковский со своими фокусами, но он при этом берёт, например, голодного мальчика Валентина Берестова, фактически откармливает его, учит писать стихи, и Берестов, вырастая в этой среде, становится замечательным детским поэтом и переводчиком. Ташкентец
Эдуард Бабаев

Эдуард Григорьевич Бабаев (1927–1995) — литературовед, поэт, автор детских книг. В 1940-е познакомился с Ахматовой, Чуковским, Надеждой Мандельштам, жившими в эвакуации в Ташкенте; стал одним из хранителей стихов Осипа Мандельштама, переписанных его вдовой. Основным научным интересом Бабаева было творчество Льва Толстого.

,
Кома Иванов

Кома — домашнее прозвище лингвиста, семиотика, литературоведа Вячеслава Всеволодовича Иванова (1929–2017), под которым его знали друзья.

 — вся эта компания формируется в очень интересных людей, соприкасаясь то с Ахматовой, то с Надеждой Мандельштам. В 2000-х годах, когда я начинала этим заниматься и носила переписку из эвакуации по журналам, об этом ещё ничего не было написано, мне говорили: «Зачем нам эта советская жизнь — давайте про Серебряный век!»

Но когда вы об этом рассказываете, в частности о писательских детях, о которых ваша книжка «Странники войны», складывается впечатление, что эвакуация стала школой, подготовившей, к примеру, оттепель, ко времени которой эти дети выросли.

Разумеется. Если бы вдруг Сталин сгинул после 1945 года, вообще если бы у нас всё пошло так, как оно шло тогда, оттепель наступила бы не просто гораздо раньше. Об этом моя третья книга — «Распад», и я надеюсь потом сделать выставку о послевоенной жизни. Видно, как в 1946 году журнал «Знамя», которому ещё никто не даёт отмашки, печатает настоящую фронтовую прозу: появляется повесть «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, «Звезда» Эммануила Казакевича, «Спутники» Веры Пановой, до августа 1946 года идут живые, настоящие вещи — дальше всем дают по голове. Если бы не это — видно, что сама литература вышла бы на очень серьёзный уровень. Но приходят все эти чёрные, страшные
Софроновы

Анатолий Владимирович Софронов (1911–1990) — поэт, драматург, прозаик. С 1953 по 1986 год — главный редактор журнала «Огонёк». Дважды лауреат Сталинской премии. Был печально знаменит своим антисемитизмом и карьерой литературного погромщика.

,
Грибачёвы

Николай Матвеевич Грибачёв (1910–1992) — писатель, поэт, государственный деятель. Участвовал в советско-финской и Великой Отечественной войнах. С 1950 по 1991 год (с перерывом в 1954–1956 годах) был главным редактором журнала «Советский Союз», с 1959 года входил в правление Союза писателей СССР, в 1980–1990 годах — председатель Верховного Совета РСФСР. Был одним из главных погромщиков в официальных проработочных кампаниях против литераторов.

, и Фадеев, к сожалению, во всём этом участвует, хотя и мечется всё время (он прекрасно понимает ценность настоящей литературы и при этом всегда на стороне зла). Происходит просто физическое удушение литературы. Притом что вы понимаете — после 1937 года это и так уже остатки. Мало того, в том же Ташкенте полно ссыльных. Черубина де Габриак там умерла, например, ещё до эвакуации. Они там голодали, умирали — это была судьба целого поколения, но и они во время войны стали немножко оживать. А потом по ним проходит следующий каток. И удивление возникает только по одному поводу: как мог возникнуть 1956 год? Из чего это выросло? А из того, что все эти люди сидят и подпольно переписывают стихи Пастернака и Цветаевой, они хранят настоящую поэзию, настоящее слово. И ты понимаешь: что бы эта власть ни делала, слово умереть не может. В 1946–1953 годах культурную жизнь просто раскатали асфальтовым катком, в этот период не возникает вообще ни одного живого текста. И вдруг текст берёт и начинает просто вырастать из-под асфальта. Это всегда внушает мне надежду.

1 страница 30 из 44

  • : 2009-06-15
  • 6657
  • 2021-04-09 09:33:20

После начала войны Цветаеву отправили в эвакуацию в Елабугу. Вещи ей помогал собирать Борис Пастернак. Он принес ей веревку, что бы перевязать чемодан и перевязывая пошутил:»Веревка все выдержит, хоть вешайся»В последствии ему передали, что на ней в Елабуге Цветаева и повесилась

  • : 2009-02-28
  • 5161
  • 2020-01-03 16:37:36

который должден соответсвовать критериям:а) присутствовать при неудачной шутке и лично вынимать Цветаеву с петлиб) Цветаева перед смертью рассказала ему и шутке и о своих намерениях использовать веревку

Вы у нас следователь, которому фотки-ссылки-сканы и автографы подавать?

Борис Пастернак и Марина Цветаева любили друг друга, так что ничего странного в том что ему передали подробности ее смерти

а своих супругов они не любили?тем более что Цветаева жила в Париже, насколько я помнюи только перед смертью вернулась в Союз

но дело то не в этомвся история с веревкой неправдаподобна

  • : 2008-12-16
  • 57071
  • 2022-05-12 15:35:05

любовниками они не были

Пастернак не любил Цветаеву, не помогал Цветаевой собирать вещи в эвакуацию, не перевязывал ей чемодан, не шутил, Цветаева не снимала веревки с чемодана, Цветаева не повесилась? Ничто из этого не могло быть, потому что не могло быть никогда?

это я в курсе

может и любил, не знаю

Вы видели? А кто видел?

шутка то из разряда пошутил и забыл, кто об ней вообще знал то?

часть моглоа в совокупности:»не верю» (с) Станиславский

  • : 2012-08-17
  • 8097
  • 2019-11-02 00:08:22

А из-за чего она повесилась, кстати ?

а кто мог развязать в эвакуации чемодан, кроме Цветаевой? Только она сама, слуг у нее не было

приехала с Парижумужа расстреляли несмотря на все его заслуги перед НКаВеДеа ее, такую утонченную,  в Елабугу в посудомойки определилитут только в петлю-никак не иначе

Кто мог знать о шутке и кто мог знать что Цветаева повесилась именно на этой веревке?

кстати, талантлива она была невероятнопоэт от господа бога

в отличие от эстетов серебрянного века

«А Бог с вами!Будьте овцами!Ходите стадами, стаямиБез меты, без мысли собственнойВслед Гитлеру или СталинуЯвляйте из тел распластанныхЗвезду или свасты крюки.»(с) Цветаева

ты так то и за меньшее людей банил

а куда ее еще с ее талантом?

о правдивости исторических анекдотов

ЕМНИП Цветаева жила не в Париже, а в Праге с мужем, где 13 лет переписывалась с Пастернаком. По приезде в 39м году в Россию именно Пастернак помог ей с работой, т к Цветаева была очень непрактичным человеком, а у Пастернака было много друзей, в том числе и близких к верхушкеО том что именно Пастернак помог ей собрать и перевязать чемодан в эвакуацию есть письменные свидетельства и воспоминания. В эвакуации Цветаева жила не одна, а в общине, так что было кому узнать и веревку с чемодана. Репрессирована Цветаева не была. Репрессирована была ее дочь Ариадна, которой тот же Пастернак помогал деньгами и продуктами

одно другому не противоречит:»Я — писательница. В 1922 г. я выехала заграницу с советским паспортом и пробыла заграницей — в Чехии и Франции — по июнь 1939 г., т. е. 17 лет.» (с)

в 39 году Пастернак за свои связи с Бухариным был мягко говоря не в почете

восемнадцатого прибыла в Елабугу. сразу уехала в Чистополь. 28 вернулась в Елабугу и намеревалась вернутся в Чистополь. 31 августа-смерть.

хде я такое писал?

ну и сын попал после поступка матери в интернат.

да кстати-сын после интерната-в штрафбат.

а нет?не касаясь смерти Цветаевой-анекдот

или это не про репрессии?

это про мотивы самоубийства

и что?это не помешало ему помочь Цветаевой с работой

не вижу ничего странного

ну и спокойной ночи

я не писал что она была хорошим человеком

а в чём проблема в твоей цитате?ИМХО — всё верно написано

в поэты может?нет?

об этом стоит спорить?

в парижеи Эфрон был НКВД-шным шпионом

а то у тогдашних членов политбюро связей с бухариным не было

Валер, это именно анекдотв отличие от звонка «отца народов» пастернаку по поводу Мандельштамма.

это он преувеличивает

по врождённой практичности он не понимает, что можно ещё делать с поэтами

Пастернак прямо сказал Сталину что у того слабые стихи и ему надо заниматься другим делом, а не поэзией. Кары не последовало

так Сталин в этот момент и занимался другим делом

Оцените статью
Эвакуаторов.нет